Подробный обзор истории американских тарифов: история не повторяется, но копирует

 Автор: Цитрини, аналитик

Перевод: Феликс, PANews

Под влиянием событий с повышением пошлин США глобальная экономика словно погрузилась в хаос. Является ли введение заградительных тарифов администрацией Трампа гениальным решением или грубой ошибкой? Аналитик Цитрини публикует статью, в которой с исторической перспективы рассматривает прецеденты установления таможенных пошлин и поэтапно анализирует будущие экономические тенденции. Ниже приведен полный текст материала.

“Возможно, это ошибочная точка зрения”

Бенджамин Франклин писал в 1781 году:

“Однако я склоняюсь к более современной точке зрения, согласно которой каждой стране лучше всего позволить торговле быть абсолютно свободной от любых препятствий. В целом, я хочу лишь указать на то, что коммерция представляет собой взаимный обмен необходимыми товарами и удобствами. Чем она свободнее и менее ограничена, тем более процветающей становится, и тем счастливее становятся все участвующие в ней страны. Ограничения, которые государства налагают на коммерцию, как правило, навязываются под знаменем общественных интересов ради выгоды самих этих государств.”

За две недели со дня “Дня освобождения” (прим. PANews: Трамп назвал 2 апреля «Днем освобождения» и обнародовал глобальный план введения тарифов) я провела неделю в США и неделю в Китае. В обеих странах я общалась с предпринимателями, напрямую затронутыми новыми тарифами.

Независимо от того, импортеры они или экспортеры, работают в совершенно разных регионах или ведут внешнеторговую деятельность на любом уровне, у всех них есть одна общая черта: неопределенность.

Почему возникает эта неопределенность? Простой факт заключается в том, что практически каждый из нас сегодня вырос в мире непрерывно углубляющейся глобализации, относительно свободной торговли и США как мировой гегемонии и эмитента резервной валюты.

Когда этот уклад подвергается сомнению, инвесторы и операторы очевидным образом ищут рамки и сценарии для противодействия будущему. Для систем, построенных на принципах “точно в срок”, стратегия “выжидания” смертельно опасна, но иного выбора просто нет.

Например, при разговоре с одной из компаний из топ-100 в Шанхене (по объему торговли) мне ответили: “По графику нам следовало бы сейчас усердно обрабатывать заказы перед праздничным сезоном. Но в настоящее время мы не получили ни одного заказа.” Любой, кто хоть немного знаком с логистикой импорта, должен понимать: во-первых, заказ товаров для конкретного мероприятия обычно размещается за 8 месяцев. Во-вторых, мы наблюдаем масштабный переходный процесс.

Китайские предприятия традиционно считали, что тарифы поддаются адаптации. Раньше повышение пошлин на 10% могло привести к тому, что покупатели начнут требовать снижения цен у китайских фабрик (что довольно легко достигается). Хотя factories очевидно не способны компенсировать тарифы свыше 100% снижением цен, они верили, что смогут сохранить ценовое преимущество перед внутрипроизводством в США даже после взимания дополнительных сборов. Но когда сделки прекращаются полностью, это теряет всякий смысл.

Я публиковала статьи исторического характера более двух лет назад. Такие публикации не всегда имеют практическую применимость. Но эта статья кажется невероятно своевременной. Иногда единственный способ понять будущее — изучить прошлое.

Ряд терминов вроде меркантилизма, изоляционизма, протекционизма и прочих “-измов” метают в воздух без особой заботы об их реальном содержании. Хотя я не экономист, я люблю экономическую историю. Рассматривайте эту публикацию как научно-популярный обзор: здесь нет советов, какие акции покупать или продавать, и нет направленийых прогнозов по валютам, фондовому рынку или процентным ставкам.

Понимание тарифов через призму истории

Сегодня мало кто亲身 переживал экономические реалии периода тарифов, сопоставимого с нынешним. Лучшей книгой по истории американских торговых барьеров остается “Clashing over Commerce” (Коллизии в торговле), которую я перечитывала неоднократно за последние недели.

Книга написана известным историком и археологом, изучающим американскую торговую политику, Дугласом Ирвином, который предлагает “3R” фреймворк для понимания политической экономики тарифов.

Историческая “3R” структура американских пошлин выглядит так:

Доход (Revenue)

Таможенные пошлины были основным источником доходов правительства. Особенно ярко это проявилось в XIX и начале XX века.

Закон о тарифах давно критиковался за непрозрачность и сложность в управлении, даже несмотря на то, что он был главным источником финансирования государственного бюджета, как показывает эта политическая карикатура 1883 года.

До создания Налогового управления США (IRS) в 1913 году в стране не существовало подоходного налога. В XIX веке более 90% государственных доходов формировались за счет таможенных пошлин. В тот период тарифы использовались преимущественно для пополнения казны, а не как инструмент протекционизма — это воспринималось как более приемлемая форма налогообложения населения, не вызывающая открытых выступлений. За первую треть XX века менее 15% граждан США платили подоходный налог. Остальные косвенно оплачивали его через цены на импортный сахар, древесину и шерсть. Таможенные пошлины стали первым скрытым налогом: взимаются в портах, оплачиваются на кассе.

Во-первых, это был способ финансировать государство, избегая внутренней налоговации, которая могла спровоцировать политический бумеранг (урок, извлеченный из таких событий, как Восстание виски). По нарративу Ирвина, вопрос доходности доминировал в торговой политике ранней республики, причем даже аргументы в защиту протекционизма приходилось выстраивать через призму приоритета бюджетных поступлений.

Ограничение (Restriction)

Таможенные пошлины защищают внутреннее производство.

После Первой мировой войны тарифы всё чаще превращались в политический инструмент для угождения внутренним отраслям, столкнувшимся с иностранным конкурентным давлением — мотивом стал протекционизм.

Ирвин отмечает: по мере снижения доходного мотива (благодаря внедрению подоходного налога) усиливался мотив ограничения. После Первой мировой войны тарифы всё чаще обслуживали промышленные лобби, а не Министерство финансов.

Взаимность (Reciprocity)

Таможенные пошлины стали рычагом в торговых переговорах.

К 1934 году подоходный налог постепенно вытеснил тарифы как основной источник федеральных доходов — этот процесс ускорили Новая программа (New Deal) и Вторая мировая война. Пошлины превратились в торгово-переговорную валюту на международной арене.

Этому соответствовала логика Закона о торговых соглашениях о взаимности 1934 года, Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ) и позднее Всемирной торговой организации (ВТО). Эпоха взаимности ознаменовала курс на либерализацию и уход от изоляционизма. Гегемон (США) соглашалась на снижение тарифов в обмен на доступ на зарубежные рынки. Тарифы перестали быть барьером и стали скорее рычагом давления. VERs (Добровольные экспортные ограничения) — закулисные сделки, вынуждавшие страны самостоятельно вводить квоты на экспорт — сменили тарифы, а впоследствии их вытеснили крупные многосторонние соглашения о свободной торговле. Это заложило основу эпохи многосторонней свободной торговли конца XX — начала XXI веков.

1922 год: Таможенный закон Фордни — МакКами

Закон Фордни — МакКами стал прообразом чрезмерно спроектированного раннего протекционизма и первым реальным примером сбора пошлин не ради бюджетного дохода, а ради иных целей.

Представьте себе послевоенную Америку рубежа 1910–1920-х: промышленный выпуск процветает, но фермеры погружаются в бедность. Наибольшую тревогу вызывал дешевый европейский импорт, однако Европа все еще была должна США огромные суммы, а из-за постоянно растущих американских пошлин ей было нечего продать на американском рынке. Поэтому естественно последовало очередное повышение ставок.

В 1921 году Конгресс принял экстренный тарифный закон, а в 1922 году — всесторонний Закон Фордни-МакКами, подписанный президентом Уорреном Гардингом.

Документ резко повысил тарифы, значительно превысив низкие уровни, установленные Законом Андервуда 1913 года, а также ставки времен Гражданской войны (хотя по ставкам на облагаемые товары они примерно соответствовали уровню закона Пейна — Олдриджа 1909 года). Кроме того, закон наделил президента правом корректировать тарифы в пределах 50% для “выравнивания производственных затрат внутри страны и за рубежом”.

Каков был результат? Городская промышленность пережила бурный рост в 1920-е годы, тогда как сельское хозяйство погрузилось в затяжную стагнацию, а торговый баланс Европы начал сокращаться. При этом Европа полагалась на профицит торгового баланса для обслуживания военных долгов перед США.

Для американского промышленного сектора 1920-е стали десятилетием блестящего успеха. С 1922 по 1929 год объем производства увеличился почти на 50%. Уровень безработицы упал с 6,7% в 1922 году до 3,2% в 1923-м. Сталелитейная, химическая, автомобильная отрасли процветали благодаря защитным барьерам. Защищенные сектора расширялись, нанимали больше рабочих и генерировали прибыль. Корпоративные прибыли за период практически удвоились.

Однако в аграрном секторе картина была противоположной. Фермерские доходы рухнули с 22 млрд долларов в 1919 году до 13 млрд в 1922-м. На фоне городского бума сельская Америка погрузилась в дефляцию на целое десятилетие, на десятилетие опередив Великую депрессию. Почему? Европейские рынки закрылись в ответ на репрессалии, а американские фермеры, расширившие мощности во время войны, столкнулись с обвалом спроса и цен.

Протекционизм 1920-х принес сконцентрированные выгоды. Если вы рабочий городской промышленности — это было хорошее время. Если фермер — началась двадцатилетка страданий. Импульс защиты внутреннего рынка был запущен и достиг определенного успеха для отдельных групп (пусть и ценой колоссальных потерь для других).

1930 год: Ошибка

Масштабные пошлины. Масштабная депрессия.

В 1928 году Герберт Гувер наслаждался триумфом. Великий инженер одержал убедительную победу на выборах: 444 голоса выборщиков против 87 у Альфа Смитса, победил в большем количестве округов, чем Уоррен Гардинг в 1920-м, и набрал 58% голосов избирателей. “Президент процветания” поклялся в inaugural address “полностью победить нищету” — однако эти слова вскоре превратились для него в кошмар.

Акции росли, безработица была низкой, покупали автомобили, радио и холодильники рекордными темпами. Четвертая партийная система США (прим. PANews: политическая экосистема 1896–1932 гг.), возглавляемая республиканцами с победы Мак-Кинли в 1896 году, казалось, утвердилась навсегда.

Как и его республиканские предшественники, Гувер был убежденным сторонником протекционистских тарифов. Во время кампании он заявлял: “В течение 70 лет Республиканская партия неизменно поддерживала тариф, направленный на всестороннюю защиту американских рабочих, промышленности и фермеров от иностранной конкуренции.” Тарифная защита, особенно в сфере сельского хозяйства, стала краеугольным камнем его экономической повестки.

Служа министром торговли при администрациях Хардинга и Кулиджа, Гувер выработал четкую протекционистскую доктрину: США должны базово ограничить импорт теми товарами, которые невозможно производить внутри страны. Это не было радикальным шагом; это стало кульминацией традиции республиканцев Мак-Кинли естественным продолжением экономического ортодоксализма четвертой партийной системы.

Опираясь на “успех” закона Фордни-МакКами (общий объем импорта США вырос с момента его принятия), Гувер доказывал, что можно одновременно защищать внутреннюю промышленность и расширять продажи в Канаде. В 1926 году он писал: “Учитывая масштаб наших торговых перспектив, мы можем игнорировать опасения, что повышение тарифов drastically сократит общий объем нашего импорта и разрушит способность других стран покупать наши товары.” На предвыборной речи 1928 года он добавил: “Утверждение, будто мы не можем иметь одновременно протекционистские тарифы и растущую внешнюю торговлю, не имеет оснований. Сегодня у нас оба есть.”

Затем наступило “Черное четверг” 24 октября 1929 года, а пять дней спустя — “Черное вторник”. Капитализация рынка рухнула на более чем 30 млрд долларов, что почти вдвое превысило сумму финансовых вложений США в Первую мировую войну. Эра шумных двадцатых оборвалась. Посреди потрясений переговоры о тарифах не утихали, а наоборот — набирали силу:

Несмотря на экономическую турбулентность, Конгресс вместо пересмотра тарифного законодательства усугубил ситуацию. Изначальный законопроект о защите сельского хозяйства трансформировался в то, что мы знаем сегодня как Закон Смута-Хоули, названный в честь главных авторов — сенатора Юты Рида Смита и конгрессмена Орегона Уиллиса С. Хоули. Документ, изначально призванный помочь фермерам, превратился в чудовищный гибрид промышленного протекционизма.

Первоначально точечные меры поддержки американских фермеров переросли в хаотичную битву за лоббирование. В ходе парламентских слушаний 1929–1930 годов число защищаемых отраслей росло экспоненциально. В конечном итоге тарифы были повышены для более чем 20 тысяч импортных позиций, установив самый высокий уровень в истории США с 1828 года (“непочетный тариф”).

Карикатура изображает изможденного республиканского слона, сидящего посреди дороги и опирающегося на камень с надписью «Тарифный закон»

Рынок не оценил документ. Более тысячи экономистов, пусть и разошедшись во мнениях о пути выхода из депрессии, пришли к единному консенсусу: если закон примут, это будет катастрофа.

Они обратились к Гуверу с письмом, умоляя наложить вето:

Заголовок первой полосы газеты 8 мая 1930 года

Томас Ламонт, партнер JPMorgan, позже вспоминал: “Я был готов упасть на колени и умолять Герберта Гувера наложить вето на этот глупый закон Хоули-Смута. Он усилит национализм по всему миру.”

Генри Форд провел ночь в Белом доме, пытаясь уговорить Гувера, заявляя, что этот тарифный закон нанесет серьезный экономический ущерб.

Тем не менее 17 июня 1930 года Гувер все же подписал закон. Политическое самоубийство редко наступает мгновенно, но этого шага оказалось достаточно. Непопулярность документа стремительно росла, что отражено в множестве писем читателей в New York Times:

То, что произошло дальше, как говорится в поговорке: более 25 стран ответили репрессалиями. Глобальная торговля рухнула.

Импорт США упал с $4,4 млрд в 1929 году до $1,3 млрд в 1932-м. Экспорт обрушился同期 с $5,4 млрд до $1,6 млрд. Между 1929 и 1934 годами объем мировой торговли сократился примерно на две трети.

Обвал фондового рынка 1929 года запустил экономический спад, а тарифы превратили его в Великую депрессию.

Изначально это был лишь финансовый шок, но затем он эскалировал в системный кризис, потому что политика — особенно Закон Смута-Хоули — душила предложение именно в момент падения спроса.

Как и предсказывали экономисты, расплату понесли американские потребители и бизнес. Тарифы возможно и сохранили рабочие места в некоторых защищенных отраслях, но уничтожили значительно больше, подняв стоимость импортных сырьевых компонентов и закры外国ским рынкам доступ к американскому экспорту.

Демократы осознали трагедию и сделали тарифную реформу ключевым пунктом программы на промежуточных выборах 1930 года, впервые с 1918 года получив контроль над обеими палатами Конгресса. Рузвельт отмечал про Закон Смута-Хоули, что он “заставил страны мира возвести столь высокие стены, что мировая торговля стремится к полному исчезновению”.

Развязка была очевидна: Закон Смута-Хоули потерпел полное поражение.

Чем тарифы 1922 и 1930 годов отличались друг от друга?

Прежде всего, стартовой позицией: Закон Фордни-МакКами действовал в период относительного экономического роста, особенно в США. Шумные 1920-е скрыли многие его неэффективности. Закон Смута-Хоули был принят после краха рынка 1929 года, когда мировой спрос уже сокращался. Он лишь усугубил ухудшающуюся ситуацию. С точки зрения протекционизма, тарифы стали катализатором рецессии, но им всё равно требовался детонатор.

В 1922 году деловая и потребительская уверенность оставалась высокой, кредитная ликвидность широкой, денежно-кредитная среда была мягкой. К 1930 году банкротства банков, обвалы акций и кредитное сжатие стали обыденностью. Появление закона Смута-Хоули с резким повышением ставок на 20 тысяч товарных позиций стало последним гвоздем, продемонстрировавшим безрассудную политику правительства в критический момент и усилив страх инвесторов перед дальнейшей эскалацией протекционизма.

Во-вторых, ответные меры. Закон Фордни-МакКами спровоцировал лишь ограниченные контрудары (например, шаги Франции 1928 года и частичные целевые пошлины ряда европейских стран), однако мировая торговля в 1920-е всё равно расширялась. Повреждения от Закона Смута-Хоули проще измерить через прямые экономические показатели — средний тариф на облагаемый импорт в США подскочил до 59,1%, что стало максимальным уровнем с 1830 года. Но настоящая беда заключалась не в самих тарифах, а в глобальной реакции на них.

Канада, крупнейший торговый партнер США на тот момент, первоначально не ответила существенными репрессалиями на повышение американских пошлин. Закон Фордни-МакКами 1922 года повысил ставки на важные канадские экспортные позиции — пшеницу, скот и молоко, но производители сочли их возвратом к довоенным уровням, терпимым по меркам того времени.

Ситуация со Зконом Смута-Хоули была иной. Мировая рецессия углублялась, канадский экспорт уже был подбит. Еще до окончательного прохождения закона летом 1930 года либеральное правительство Канады проиграло выборы консерваторам во главе с Ричардом Беннеттом. Беннетт выполнил обещания кампании, “насильственно” раскрывая мировые рынки через повышение собственных тарифов. Затягивание других стран в тупик порождает непредсказуемую реакцию.

В сентябре 1930 года Канада резко повысила пошлины на 16 видов американской продукции, составлявших около 30% экспорта США в Канаду. Кананды не ограничились этим: они договорились о преференциальных торговых соглашениях с другими странами Содружества, дополнительно подрывая конкурентоспособность американских товаров.

Репресалии не ограничились Канадой. К 1932 году минимум 25 стран приняли ответные меры против американского экспорта. Испания ввела специфические “вейсы” (тарифы) на автомобили и шины США. Швейцария бойкотировала американские товары. Франция и Италия ввели импортные квоты на продукцию США. Великобритания отказалась от своей традиционной политики свободной торговли, перейдя к протекционизму. Ситуация усугублялась: глобальная торговля заморозилась из-за неопределенности и постоянной эскалации встречных торговых ограничений.

В-третьих, глобальные финансовые условия. В 1922 году США были развивающимся кредитором, золотой стандарт еще не полностью восстановлен, большинство стран оправлялись от Первой мировой войны. Тightly integrated global financial system тогда отсутствовал. Однако к 1930 году золотой стандарт был восстановлен глобально. Торговля и движение долга стали теснее связаны.

Наконец, в символическом плане: хотя Закон Фордни-МакКами был плохой политикой, он был ожидаемым. Со времян Гражданской войны тарифы были нормой для США, и многие торговые партнеры восприняли его как возврат к довоенному статусу-кво. Закон Смута-Хоули же был воспринят как эскалация в момент явной хрупкости мирового порядка. Это показало, что США, уже закрепив статус глобального кредитора, сворачивают внутрь. Это подорвало доверие к международной координации и могло подтолкнуть многие страны к отказу от золотого стандарта вскоре после этого.

Рынки и регуляторы прочитали акт Смута не только как тарифный спор, но как мировоззрение: изоляционизм, хаос и нерациональность. Неопределенность подавила деловые инвестиции.

Это стала уникальной и беспрецедентной катастрофой эры протекционистской торговой политики, проложившей путь к победе Рузвельта. Он оперативно отменил тарифы и принял Закон о торговых соглашениях о взаимности (RTAA).

1934 год: RTAA — Начало взаимности

После протекционистской катастрофы, вызванной Законом Смута-Хоули, торговая политика США оказалась на перепутье. Принятие Закона о взаимных торговых соглашениях 1934 года ознаменовало перенос центра принятия решений от Конгресса к исполнительной власти, открыв переход от “ограничения” к “взаимности”. Эта институциональная трансформация фундаментально изменила способ формирования торговой политики и заложила основу для более открытой торговой системы после Второй мировой войны.

История современной международной торговли начинается с Корделла Халла, демократа из Теннесси, ставшего позже самым долгослуживым Государственным секретарем США. Его происхождение из аграрного Юга глубоко повлияло на взгляды на тарифы и торговлю. В отличие от северных коллег, стремящихся защититьmanufacturing, Халл знал, что заградительные тарифы бьют по экспорту сельхозпродукции.

Подписание США-Канада торгового соглашения. (Спереди, слева направо): Корделл Халл, W.L. Маккензи-Кинг, Франклин Рузвельт, Вашингтон, округ Колумбия, США

16 ноября 1935 года

Понимание Халлом международных аспектов торговли формировалось постепенно. Позже он вспоминал, что до работы в Вашингтоне “сам пережил ожесточенные тарифные войны — но все эти баталии велись внутри страны, споря о пользе высоких или низких внутренних тарифов. Лишь немногие задумывались об их влиянии на другие страны.”

Закон о взаимных торговых соглашениях родился из руин провала Закона Смута-Хоули. В то время как последний, будучи протекционистским актом, спровоцировал ответные пошлины, душившие мировую торговлю, новый закон проложил новый путь для международного сотрудничества. Он ввел три революционных концепции, определившие эпоху взаимности:

1. Расширение полномочий исполнительной власти: Почти 150 лет Конгресс щепетильно охранял свое конституционное право “регулировать торговлю с зарубежными странами”, из-за чего политика определялась локальными интересами. RTAA передал значительные переговорные права Президенту, позволив ему снижать тарифы до 50% без逐项 подтверждения Конгресса.

2. Двустороннее снижение: Закон разрешил вести целевые переговоры с отдельными партнерами, создав более стратегический путь к либерализации и предоставив экспортным отраслям равный вес с отраслями, конкурирующими с импортом, за столом переговоров.

3. Режим наибольшего благоприятствования (РНБ): Любое снижение тарифов, достигнутое с любой страной, автоматически распространялось на все государства, заключившие коммерческие соглашения с США, создавая эффект масштаба и ускоряя глобальную либерализацию торговли.

Хотя изначально акт фокусировался на двусторонних соглашениях, он создал шаблон, который впоследствии стал ориентиром для международной торговой архитектуры

1947 год: Бреттон-Вудс и ГАТТ — Правила для пожарного мира

По мере окончания Второй мировой войны создатели нового экономического порядка собрались в курортном отеле в горах Уайт-Маунтинс, Нью-Гэмпшир. Отель Mount Washington в Бреттон-Вудс дал название разрабатываемой ими системе — архитектуре, призванной предотвратить экономический национализм и финансовую нестабильность, ставшие причиной мировых конфликтов.

Бреттон-Вудская конференция июля 1944 года объединила 730 представителей из 44 союзных держав на трехнедельных интенсивных переговорах. Конференция отразила два соперничающих видения послевоенного порядка. С одной стороны — британский экономист Джон Мейнард Кейнс, представлявший истощенную войной Великобританию, зависевшую от финансовой помощи США. С другой — Гарри Декстер Уайт, представлявший ставшую экономическим гигантом Америку.

Кейнс предложил амбициозный план “Международного расчетного союза”: создание единой мировой валюты (bancor), которая автоматически уравновешивала бы торговлю, предотвращая избыточные профициты или дефициты. План Уайта был более консервативным: сохраняя валютный суверенитет стран, он устанавливал правила стабилизации обменных курсов на основе привязки доллара к золоту по цене 35 долларов за унцию.

План Уайта в целом победил, но включил важные компромиссы по беспокойству Кейнса о потребности в гибкой корректировке. Согласованное решение учредило два ключевых института: Международный валютный фонд (МВФ) для мониторинга обменных курсов и краткосрочного финансирования стран с проблемами платежного баланса; и Международный банк реконструкции и развития (IBRD, ныне часть Всемирного банка) для стимулирования восстановления и развития через долгосрочные займы.

Бреттон-Вудская система представила компромисс между ригидностью золотодевизного стандарта 1914 года и хаосом валютных войн между двумя мировыми. Страны фиксировали, но могли корректировать курсы по отношению к доллару, который служил якорем системы через конвертируемость в золото. МВФ предоставлял краткосрочное финансирование странам с временными дисбалансами платежей, позволяя им адаптироваться без немедленных программ жесткой экономии или конкурентных девальваций.

Система явно проектировалась для предотвращения катастрофического экономического национализма 1930-х. Предоставляя ликвидность и помощь, она давала странам пространство для маневра, чтобы поддерживать внутреннюю стабильность и международное сотрудничество. Архитекторы Бреттон-Вудса осознавали, что выбор между внутренними экономическими целями и международными обязательствами разорвал систему между двумя мировыми. Крайне важно, что они понимали: одной валютной стабилизации недостаточно.

Понадобилась дополняющая торговая архитектура. Она воплощена в Генеральном соглашении по тарифам и торговле (GATT), подписанном в 1947 году.

Хотя США и Великобритания согласились по рамке системы, возникли разногласия по сути. США хотели ликвидировать британскую систему имперских преференций. Великобритания желала резкого снижения американских тарифов, которые оставались высокими со времен Смута-Хоули. Компромисс? Мультилатерализация, смягчение политического веса, распределение давления.

Ключевые опоры:

• Режим наибольшего благоприятствования (MFN): Любая торгово-преференциальная уступка одному члену должна автоматически применяться ко всем членам.

• Конstraints on тарифы (Тарифные约束): Как только тарифы снижены, их нельзя поднять обратно бесплатно.

• Отмена количественных ограничений (в большинстве случаев): Потому что ничто так не демонстрирует “плановую экономику”, как лимиты на импорт курицы.

В последующие десятилетия раунды переговоров ГАТТ (Аннеси, Токио, Диллон, Кеннеди, Токийский, Уругвайский) постепенно снизили глобальные тарифы, превратив временный мир после войны в работающий мировой порядок. К 1994 году ГАТТ сменился на ВТО, средний мировой тариф упал с 22% до менее чем 4%. Начав с 23 founding contracting parties, система расширилась до большинства торговых держав мира, свидетельствуя взрывной рост международной торговли в послевоенные десятилетия.

Гений ГАТТ заключался в простоте. Он рассматривал тарифы как ядерное оружие: опасно использовать, заразно мстить. Основной принцип ГАТТ гласил: не всякая торговля полезна, но любая контрмера протекционизма вредна. Фактически это был контракт поведения: никаких вооруженных тарифов. Никаких коллапсов торговли. Хочешь поднять барьеры — заплати цену. Достигаешь сделки — делись прибылью.

Именно поэтому ГАТТ неожиданно оказался устойчивым. Он работал десятилетиями по простой причине: когда он ломался, все помнили, что было до этого.

Однако оказалось, что монетарная архитектура Бреттон-Вудса менее эластична. Столкнувшись с хроническим дефицитом платежного баланса и падающими золотыми резервами, президент Никсон в августе 1971 года приостановил конвертируемость доллара в золото, фактически положив конец бреттон-вудской системе фиксированных курсов.

1971 год: Конец конвертируемости доллара в золото

От эры Великих географических открытий до эпохи колониализма (примерно 1400–1950-е) золото и серебро широко выступали валютами расчета в международной торговле. Особую роль играла испанская серебряная доллары (этимология слова “доллар” идет от silver mine).Generally speaking, fiat-systems основанные на долговых расписках, могут хорошо работать локально (где доверие и исполнение реально функционируют), но не масштабируются на международном уровне.

Например, в золотую эру пиратов Карибский бассейн был таверной европейских колониальных империй (Британии, Франции и Нидерландов), все они использовали испанские серебряные доллары для торговых расчетов. Испанская империя была крупнейшим источником серебра и чеканила стандартизированные, повсеместные серебряные монеты. Даже на другом конце Земли Китай принимал только серебро (особенно испанские серебряные доллары) в обмен на чай, который продавал Великобритании.

Когда фунт стерлингов (подкрепленный золотом) был основной резервной валютой, США стали крупнейшей экономикой мира в ходе индустриализации late 19th century, и признанной военной сверхдержавой в 1944 году. После 1971 года доллар стал первой настоящей фидуциарной глобальной резервной валютой. Можно объяснить это так: в условиях network effect с winners take all, доллар занял и сохраняет позицию ведущей мировой резервной валюты.

Как это повлияло на экономику США, понять несложно:

Учитывая, что месторождения золота и серебра разбросаны по всему миру, даже монетарная система Бреттон-Вудса означала, что ни одна страна не является единственным источником глобальных резервных активов. В рамках Бреттон-Вудса (1944–1971) валюты привязывались к доллару, а доллар конвертировался в золото по фиксированному курсу. Следовательно, помимо самого золота, фунт и швейцарский франк выступали функциональными альтернативами резервным активам.

Парадоксально, но конец Бреттон-Вудса в 1971 году лишь укрепил статус доллара как мировой резервной валюты. Будучи единственным источником одной доминирующей резервной валюты, США оказались в динамике хронического торгового дефицита, поставляя ликвидность остальному миру в виде резервных активов. Это может показаться нелогичным, ведь изначально доллар отвергался, предпочитая “настоящие” вещи — золото. В 1980-е Волкер вновь закрепил доминирование доллара. К 1980 году золото перестало быть однонаправленной ставкой против доллара. Оно “разоблачило” себя как нестабильный актив, подверженный спекулятивным бумам и спадам, а не средство стабильного хранения покупательной способности. С 1980-х годов США стабильно не могут достичь торгового профицита (учитывая естественное желание остального мира накапливать финансовые богатства в валюте резерва).

Тем не менее статус резервной валюты принес США и преимущества. Концепция “exorbitant privilege” означает, что, хотя остальной мир владеет американскими активами больше, чем США владеют зарубежными активами, США на деле получают больше доходов от своих зарубежных инвестиций. Это происходит потому, что значительная часть зарубежных активов США представлена высококачественными низкодоходными долларовой ликвидностью и фиксированной доходностью (например, гособлигации США, агencie MBS и т.д.).

При наличии международного доверия и механизма принуждения (как это работало десятилетиями), фиатная система на долгowych расписках может функционировать глобально, но глобальный порядок американской гегемонии теперь ставится под вопрос — не со стороны остального мира, а со стороны самих США.

Как развиваться дальше?

Хотя мир радикально изменился со времен послевоенной эры взаимности, фундаментальные противоречия, формирующие историю американских тарифов, сохраняются. Сегодня мы находимся в той же точке bifurcation торговой политики, что в 1930, 1947 и 1971 годах. Как и предыдущие точки, текущая ситуация движется изменением позиции Америки в глобальном порядке. Однако resurgence tariff today отражает новую коррекцию экономических сил. Главное отличие: США активно разрушают систему, которую сами же и построили.

Этот кризис не разрешится за три месяца.

То, что США сделают в ближайшие три месяца, не будет связано со снижением торгового бремени или возвращением к разумным моделям (вроде универсальных 10% и точечной взаимности) — это будет первый выстрел. Фокус сосредоточен на изоляции Китая, попытке вынудить его сесть за стол переговоров. Ты либо с нами, либо против нас.

В складах США хранятся запасы на 2–3 месяца. Их хватит, чтобы компенсировать или исказить первые шоковые воздействия на глобальную торговлю. По мере истощения этих запасов начнется наблюдение реального эффекта заморозки глобальной торговли и ее вторичных последствий. Управляющие валютными резервами будут продолжать сокращать вложения в доллар, поскольку доллар вступил в структурную медвежью фазу.

Приостановка новых тарифов — тактический жест в процессе переговоров. Вероятность достижения полного решения между США и Китаем в течение следующих 2–3 месяцев низка, однако в переговорах с Европой и даже Латинской Америкой могут намечаться косвенные продвижения. Рынки воспринимают это как снятие напряжения, но реальность такова, что это усиливает неопределенность бизнес-среды. Чтобы выжить в следующие 90 дней, необходимо четко понимать…

Как понять логику правительства?

В этом контексте понимание правительственной логики будет крайне полезно. По мнению Трампа, гегемония США и статус резервной валюты создают несправедливое положение для самой Америки — потеряв конкурентные преимущества в торговле и производстве, страна фактически “бесплатно” обслуживает глобальную торговую инфраструктуру. Таким образом, текущая позиция администрации можно свести к следующему:

Странного в использовании тарифов мало. Это неудивительно. Трамп десятилетиями фанатично поддерживает тарифы. Если вы удивлены “тарифам на тарифщика”, пора менять работу.

Удивляет другое: три “R” возвращаются одновременно, но картинка все равно неполная.

Доход: fiscal revenue в виде десятков миллиардов новых федеральных поступлений. Хотя формулируется не как повышение налогов, по факту тождественно им.

Ограничение: не просто отраслевая стратегия, а популистская эстетика — стена, построенная не на границе, а на порту, покрывающая всё подряд.

Взаимность: от обоюдного снижения барьеров превратилась в игру в нулевую сумму, рассчитанную на торговый дефицит.

Кроме того, действуют и другие факторы. Здесь не просто вопрос доходов; здесь специфика практики и того глобализированного мира, в котором она произошла. Необходимо добавить четвертое “R” для определения переменных, стоящих за кажущимся простым повышением ставок. Мы не возвращаемся в старую динамику, а входим в совершенно новый режим.

Для этого нужно полностью понять видение администрации. В нашей статье двухнедельной давности “Seeing the Stag” мы обсуждали вызовы повторной балансировки мировой торговли через таргетинг на чужие дефициты. “Дилемма Триффона” описывает парадокс, с которым сталкивается страна резервной валюты (эта проблема наблюдалась еще до прекращения конвертируемости доллара в золото). Парадокс звучит так:

“Обеспечение мировых резервов и услуг конвертации слишком тяжкое бремя для одной страны и одной валюты.” Генри Х. Фаулер (Министр финансов США)

Неудивительно, что администрация Трамма интерпретирует “дилемму Триффона” не как академический white paper МВФ, а как счет на оплату. Они считают, что США эксплуатировались, вынужденно обслуживая торговый профицит партнеров, и хотят это исправить. Взимание тарифов на основе торгового дефицита четко обозначает их приоритеты и обеспокоенность.

С точки зрения администрации Трампа, в существующей системе уже происходит/происходит следующее:

• Центральные банки покупают доллар не по preference, а по obligation — потому что если хочешь сдержать собственную валюту и стимулировать экспорт, тебе нужно аккумулировать доллары.

• Эти доллары вкладываются в госдолги США, что как раз финансирует то самое правительство, которое жалуется на эксплуатацию.

• Доллар остается структурно переоцененным — прямое следствие статуса доллара как накопительного счета и спасательного круга остальных.

• Американское производство обезглавлено не из-за жульничества Китая, а из-за роли США как system administrator в сети, которую они не могут полностью контролировать.

• Наконец, торговые дефициты нарастают. Трамп не любит слово “deficit” и мысль стать крупнейшим в мире “должником”. Роль резервной валюты начинает восприниматься как liability, а не privilege.

С этой перспективы тарифы — не просто защита заводов или финансирование правительства. Это просроченная плата за техническое обслуживание системы. Фактически они функционируют как геополитическая версия “подписки”, где вы забываете отменить её и обязаны платить $14.99 каждый месяц. Проще говоря, позиция правительства такова:

“Мы управляем этой системой — регулируем потоки, гарантируем безопасность маршрутов, покупаем ваш экспорт, выпускаем ваши резервные активы. Теперь мы берем с вас плату.”

Четвертое R: Рента (Rent)

Рента переопределяет тарифы как pay-per-use модель участия в мировой экономике, а не как инструмент финансирования государства (доход), защиты производителей (ограничение) или обеспечения взаимного доступа (взаимность). Эта новая модель по своей сути…

Глобализация как услуга

Тарифы, угрозы выходом из НАТО, антииностранный M&A, выстраиваются в преднамеренную паттерн: использование любого доступного инструментария для извлечения национального богатства из стран-зависимых партнеров. Даже если это разрушает глобальную торговлю и статус доллара как резервного актива.

Тарифы — грубый инструмент. Трамп явно использует его как часть более широких переговоров, стремясь перевернуть архитектуру системы. Ставка в 125% на Китай — ярчайшее доказательство. Такие заградительные пошлины гарантированно разрушат торговлю. Тогда почему не использовать санкции или квоты? Потому что важно начинать переговоры с позиции “оплаты услуги”.

90-дневная пауза тарифов может дать разнообразные результаты. Главный фокус будет на формировании альянса, который заставит Китай сесть за стол переговоров, но также могут появиться дискуссии о легализации сбора этой “платы” на более долгосрочной основе.

Как выплачивать ренту?

Я всегда скептически относился к идее сделки Mar-a-Lago, и она крайне маловероятна. Тем не менее, исследования и дискуссии полезны. Предлагаемое эмиссия векселей на 100 лет может иметь непредвиденные негативные последствия, но отлично иллюстрирует, как работает четвертое “R” (Рента).

Логика такова: выпустив сто летние гособлигации с отрицательной реальной ставкой и поощряя (принуждая) страны обменять их длинные существующие бонды на новые, США смогут извлечь дополнительную экономическую выгоду от сохранения статуса мировой резервной валюты и драйвера торговли.

Несмотря на непредсказуемость влияния, потенциальный хаос, удар по репутации США и сильный сдвиг yield curve, Трамп может быть горячо заинтересован в отмене (или резком снижении) тарифов для тех, кто согласится конвертировать свои国债 в сто летние бонды с отрицательной реальной ставкой. В конце концов, всю жизнь он реструктуризировал и рефинансировал долги для различныхTrump Organization юнитов.

Это лишь пример, и малореальный. Стивен Милиан недавно заявил, что не выступает сторонником такой идеи. Но факт остается фактом: Трамп атакует существующие международные правила игры и ставит под сомнение роль доллара и Treasury bonds. Почему? Потому что он фокусируется исключительно на текущем влиянии ситуации на бюджет США. Этот взгляд рискует увидеть лес за деревьями.

Если США физически дефолтнут по фактической стоимости иностранных Holdings во время враждебной emisya/swap сто летних облигаций, это может толкнуть золото вверх, а доллар вниз. Воздействие на yield curve будет впечатляющим. Даже без этого события официальные FX-reserves будут продолжать диверсификацию в золото, евро, франки и йены. Возможны сделки по расчетам в валютах кроме доллара.

Пыта面对 этим потенциальным reality, неудивительно, что official holdings US Treasuries за рубежом десятилетиями сокращаются:

Текущая политика легко интерпретируется другими странами как вымогательство. Такая экономическая brinkmanship сама по себе крайне рискованна. При провале она напоминает ситуацию, где США выступают одновременно и банком, и клиентом, берут кредит у банка… а потом решают дефолтнуться сами.

Но реальность такова: сейчас страны все еще ведут переговоры с человеком, готовым разрушить всю архитектуру, независимо от последствий. Не сложно понять, сколько стран выберут capitulation, а не столкнутся с миром de-globalization и его тяготами.

Может ли этот сценарий избежать тяжелейшего шока для мировой экономики? Да. Но он не восстановит быстро глобальное доверие к США.

Независимо от хода переговоров, ясно одно: торговая политика станет главным драйвером cross-asset returns и экономического роста в этом году. Очевидно, мы наблюдаем институциональную трансформацию, которая будет влиять на макроэкономику на протяжении следующих лет.

В этой новой архитектуре тарифы — скорее прецедент, чем policy. США показали, что他们将 market access в качестве регулятора: ужесточать или ослаблять торговые условия в зависимости от геополитической compliance, а не экономической эффективности. Независимо от крупных налоговых льгот или иных поддерживающих мер администрации, в конечном счете всё упрется в скорость и характер переговоров между США и Китаем.

Прямо сейчас ничто не важнее этого. Китай и США стремительно вошли в спираль escalation报复, подобную Закона Смута-Хоули, достигнув 145%.

Таким образом, даже при совершенно иных условиях, нетрудно понять чувства отчаянных экономистов и банкиров 1930 года, наблюдавших всплытие tariff war Закона Смута-Хоули. Глобализация стала напоминать экономическое взаимное гарантированное уничтожение (MAD). Возможно, будут “победители”. Может, одну страну разрушат на 80%, а остальные погибнут полностью. Но действительно ли такой мир желателен?

В отличие от администрации Гувера, администрация Трампа столкнулась с противоречием одновременно должника и протекциониста. Оба не слушали предупреждения экономистов и пытались поддержать статус Америки через тарифы. Однако политика Гувера была mostly defensive (и misdirected) защитой американской промышленности, тогда как современный подход содержит дополнительные offensive элементы: умышленное использование статуса должника США как leverage, превращающего глобальную торговлю и финансовую архитектуру из public goods в private toll roads.

Вернуться к эпохе самых высоких тарифов за долгое время и сказать “Ну, возможно, это повторится” может быть соблазнительно, но это проблематично.

Возвращение tariff nation?

Мир сегодня — не 1890-е и не 1930-е. Это мир глобализации, интеграции, никогда ранее не пытавшийся распасться заново.

Мы недалеко от события, которое заставит глубоко осознать, насколько взаимосвязанным стал мир. Пандемия не просто нанесла урон — она обнажила правду. Она с чрезвычайной наглядностью показала, насколько хрупкой стала глобальная торговая архитектура. Грузовики остановились, полупроводники исчезли, иллюзия сильной supply chain развеялась.

Я считаю, мы не сможем… просто разобрать цепочки поставок. Также я уверен, что США не избавятся от десятилетиями выстроенных JIT, localized и едва resilient систем через простое повышение тарифов. Торговая политика Трампа — не Закон Смута-Хоули, несмотря на попытки многих провести параллели.

Я считаю, мы не сможем… легко разрушить supply chains. И я не думаю, что США смогут отказаться от систем, спроектированных десятилетиями как точные, локальные, почти неэластичные, используя тарифные меры. Как бы много ни пыталось сравнивать с Законом Смута-Хоули, политика Трампа им не является.

Самое тревожное в этом отсутствие исторического reference framework. Вы можете апеллировать к 1970-м, 1930-м и любым другим epochal reconfigurations底层 architecture, но это не объясняет всего.

В 1930-х не было deglobalization, потому что degree globalization тогда был низким. Сегодня мы впервые наблюдаем, как сверхдержава主动 вставляет деревянную палку в спицы колеса глобализации, которое сама же и собрала.

Ключевой момент: это может сработать. Временно. Политически. До момента, пока не сломается.

Как Закон Смута-Хоули продержался около трех месяцев — пока Канада не ответила репрессалиями, Европа не подняла тарифы, а мировая торговля не попала в ловушку. А американские фермеры разорялись рекордными темпами, всё равно голосуя за тех, кто опускает цены на их продукцию.

Современные тарифы отличаются формой, но не функцией. Те и другие базируются на вере: что стабильность достигается через разрушение сложности. Увы, сложность не сдастся легко.

Честно говоря: никто не понимает полностью, как наша сложная, изменчивая глобальная система функционирует в real-time time state. Fed не понимает, CEO не понимают, МВФ не понимает, конечно, я и вы тоже не понимаем. Её cascade effects невозможно в полной мере осознать. Однако, следуя нашим нынешним трендам, наше коллективное знание, похоже, будет расти лишь самыми тревожными путями.

Это приводит к прямолинейному вопросу:

Как компания может обещать осуществить 30-летний капиталоемкий проект в мире, где правила могут измениться в следующем квартале?

В атмосфере, где тарифы — не policy, а функция следующего твита, следующих выборов, следующей волны populism?

Это не просто trade issue, а capital formation problem. Долгосрочные инвестиции возможны только при редком сочетании условий: predictability и доверие к институтам — главные среди них.

Несмотря на невероятную resilience рынков США на стрессах мировых войн, Великой депрессии, stagflation, dot-com bubbles и bank runs, эта устойчивость не случайна. Она построена на редком и хрупком наборе ингредиентов, который трудно собрать большинству стран, не говоря уже о поддержке десятилетиями.

Прежде всего — глобальная торговля. Почти век США остаются центральным узлом мировой коммерческой сети — не потому что производят самые дешевые товары, а потому что обеспечивают самые глубокие рынки, самую надежную валюту и наибольшую аудиторию потребителей. Торговля всегда была мотором американского процветания, позволяя импортировать дешевые товары, экспортировать высокомаржинальные услуги и конвертировать глобальные сурпусы в domestic assets.

Во-вторых — политическая стабильность. Независимо от оценок polarization двухпартийной системы и абсурдов, мирная передача власти каждые четыре года и предсказуемость контрактов, судов и governance дают капиталу уверенность оставаться. Инвесторы могут ненавидеть regulation, но они ненавидят chaos гораздо больше.

В-третьих — здоровая правовая и регуляторная архитектура. Права собственности. Банкротные суды. Исполнимые контракты. Всё это сухая техническая структура капитализма, но без неё капитал не течет.

Конечно же, плюс доллар. Резервный статус США создает гравитационное поле для глобального капитала. Центробанки, sovereign wealth funds, корпорации: все они держат dollar reserves, settle trades в долларах и hedges risks в долларах. Этот спрос снижает cost of borrowing США и дает unparalleled возможность поддерживать дефициты без immediate consequences.

И наконец — удача. Два океана. Пересекающиеся реки и судоходные воды. Природные гавани. Исключительные agrarian conditions. Полтора века без враждебных соседей. Богатые ресурсы. Demographic boom в решающие периоды. Рынок континентального масштаба. Если проектировать nation destined для dominance, карта США — лучший blueprint. Скажем мягко: США очень повезло.

Эта система поверхностно прочна, но на деле intricate и interdependent — баланс поддерживается geopolitical必然ность, norms, incentives и вежливым collective illusion, что завтра будет примерно похоже на сегодня. Только крупное geopolitical событие, перестраивающее underlying architecture, вызожет долгосрочную volatility без opportunities для “dip buying” — 1971 год отличный пример.

Возвращаясь к корневому вопросу, он скоро найдет ответ.

Какова цена непредсказуемости?

Какова цена непредсказуемости? Честно, я не знаю. Думаю, никто не знает. Но пределы терпения этой системы конечны, и после пересечения их обратного пути не будет. Возможно, хорошая новость в том, что у США影响力 по-прежнему больше, чем у любой другой страны. Однако除非 other countries unite or willing to endure more pain than the Trump administration anticipates.